March 17th, 2015

На Вишере

Праздновать годовщину оккупации Крыма в Севастополе никто не пришел. :)))

Оригинал взят у doctalovtyz

Предполагалось, что вечером 16 марта, на площади Нахимова
соберутся жители города,
которые принесут с собой флаги России и портреты с Владимиром Путиным
Однако, на деле, праздновать год оккупации практически никто не пришел.
Collapse )
На Вишере

(no subject)

Елена Рыковцева, Эхо России

Чем бы ни закончилась эта история - она научила нас совершенно неожиданным вещам. Меня она на черт знает каком году профессиональной деятельности научила, что в телевизоре нельзя верить даже тому, чему ты прежде верил автоматически.

Я действительно прежде верила официальной хронике. Я верила, что если мне говорят, что Путин СЕГОДНЯ встретился с председателем Верховного суда, значит он с ним действительно встретился и действительно сегодня. Вот зачем им врать в этом?! В этих совершенно ничего не значащих протокольных встречах с чиновниками, губернаторами и проч.?

А теперь оказалось, что боже, какими мы были наивными.

Они записывают встречу с карельским, допустим, губернатором и предупреждают клиента о неразглашении! А он и сам знает правила игры, он знает, что эту запись они используют тогда, когда ИМ будет нужно, допустим, для того, чтобы создать эффект присутствия Владимира Владимировича на рабочем месте. И вот они записывают несколько таких встреч, и по очереди их пускают в телеке, чтобы показать нам, что все идет своим чередом. И в этом им подыгрывают государственные информ.агентства, сбрасывая на свои ленты якобы свежую новость, составленную по несвежей официозной видеозаписи. А он в это время - ну я не знаю, что! - просто исчезает. Лечиться, учиться, жениться, нужное подчеркнуть.

Оригинал взят у ketiiiiiiii в Цирк дю солей
10392364_1408272689482152_4257578519612223457_n

11073575_361132567406466_911517557158331461_n (1)
На Вишере

Дмитрий Глуховскийв Снобе

Как такое может быть?!

Моя Родина превращается стремительно, всего за считаные месяцы, из зависшей в переходном периоде какбудторыночной какбыдемократии с разрушенными, допустим, гражданскими свободами, но хотя бы с нетронутыми свободами личными — в жуткую, озлобленную, параноидальную, словно бешенством укушенную Северную Корею, у которой вечно взор красной пеленой затянут, и голод, и лихорадка, и слюна с клыков. В страну, в которой политических врагов псам скармливают заживо. Где есть ядерное оружие и баллистические ракеты, но вечно не хватает риса на прокорм не видавшего уже полвека ничего другого запуганного народца.

Да и свой Север есть у нас, у Шаламова и Солженицына описанный, и должен помниться, и должен пугать — но нас тянет туда, к нему, в него – почему?!

Почему все мои соотечественники, ну уж не менее 87 процентов их, в таком от этого восторге?

Почему, спрашиваю я себя, россияне с такой готовностью и радостью отказываются от свободы? Почему хлопают бурно, когда им запрещают собираться больше трех и когда собираются сажать за репосты критических заметок в соцсетях на пять настоящих человеческих лет? Когда вводят интернет-по-паспорту? Почему счастливы до слез, когда пришпандоривают нам бессмысленный Крым, хотя всего-то полгода Крым этот самый никому не нужен был даром? Почему с такой детской доверчивостью вдруг снова верят в самую бездарную, грубую, топорную ложь из телевизора, будто бы не их учили весь поздний СССР не верить государственному вранью? Почему готовы до смерти биться за карманные банки президентских друзей? Почему радуются тому, что в наказание врагам президент запрещает нам есть? Почему так жаждут схватки с Западом, откуда вообще ненависть к нему такая, откуда такое недоверие и такое желание мстить? За что ему мстить? И почему ради этой мести готовы поступиться и свободой говорить, что вздумается, и свободой ездить за границу, и банальной жратвой, и только-только забренчавшей в карманах мелочью?

Я говорю — с моими соседями, с моими школьными друзьями, с попутчиками в поездах и самолетах, с бабками у подъезда, я интересуюсь у них: не рехнулись ли вы? Я очень хорошо понимаю, зачем вся эта канитель с Новой Холодной Войной группе лиц, находящейся у власти: чтобы как можно дольше находиться у власти. Но почему народ, жизнь которого в грядущей Северной Корее будет голодна и несвободна, так рвется туда, почему так манит его ледяной и угрюмый мир за колючкой?

Говорю я с соседями, бабками, ментами, бизнесменами, финансистами, патриотическими писателями, пропагандистами из ящика, и понимаю: идиот я все-таки. Это мне, идиоту, казалось, что моей любимой стране станет хорошо, если государство снимет с граждан ошейник. Если вверит каждому его собственную судьбу. Если позволит людям жить, творить, обеспечивать себя и своих близких, и — строя свои жизни изо всех сил — вместе строить и новую страну, свободную, берегущую своих граждан, потому что из них состоящую — и могучую.

А людям, понимаю я, плохо было в рыночной демократии. Людям было тоскливо без смысла, который был бы в миллион раз больше бытового житейского смысла их коротких диванно-огородных существований. Людям было страшно все решать за себя самим в бушующем мире потребительского капитализма. Люди искали Вождя, и в первобытном смысле, и в индейском, и в коммунистическом — потому что им тяжко было искать дорогу самим. И было непривычно и неумело самим думать — и они мечтали, чтобы за них думал телевизор. Наконец, людям нужен был враг, потому что без врага и без Вождя жить также непросто и непонятно, как без смысла. Потому что демократия наша, пусть и вьетнамского пошива, и свобода наша, пусть и случайная, отчаянная, как у сорвавшейся с привязи дворовой собаки, и рыночная экономика наша, пусть и происходит она от гнилого Черкизовского рынка — все равно были людям огромны, жутки и пусты, как космос.

Мы побегали-побегали по тундре, а к вечеру вернулись к своему чуму и сели у входа. Нечего нам оказалось делать с этой свободой. Мы и не просили ее, кстати: просто веревка перетерлась. Но раз убежали — готовы принять хлыст и поглядеть виновато в строгие хозяйские глаза, и принять удар плетки, и упасть на спину, подставив пузо, чтобы помиловал, чтобы по-хозяйски пожалел. Потому что сами знаем: заслужили. Выдерет, а потом простит, и будет все, как прежде. Мы ведь, наворачивая дурацкие круги по тундре, скучали по хозяину, и по ласковой руке его, и по плети, меж которых лежит узкий и понятный мир наших опций. Мы хотим хозяина, и хотим вожака, и общую упряжку, и чтобы в ушах ветер, и в голове ветер чтобы, и волков рвать в клочья, и драться за мороженую рыбу, и чтобы рядом теплый бок друга, и мчаться до бесконечности в ледяной закат.

Я думал, мы люди. А оказалось — мы лайки.