September 9th, 2015

На Вишере

Состояние крупнейших российских компаний

Грамотный анализ (насколько это возможно при нашем состоянии отчетности) экономических показателей динамики крупных российских предприятий: хороший фактический материал для исследования.

Оригинал взят у spydell
Как кризис отразился на крупнейших российских компаниях? Ретроспективный анализ отчетности российских компаний, разумеется, невозможен. Полный хаос и бардак. Во-первых, их очень мало. Из публичных компаний можно найти в лучшем случае 85-90, где хоть какие то данные присутствуют. Для российских компаний вполне типично забить болт на публикацию данных месяцев на десять, потом что нибудь невнятное опубликовать, сменить периодичность (например выводить данные не раз в квартал, а раз в пол года), а потом снова восстановить периодичность. Нет стандартов в валюте отображения (очень многие публикуют в долларах, а не в рублях). История публикация очень короткая (буквально десять компаний ведут финансовую отчетность хотя бы с 2004).

Ну и плюс ко всему стандарты черт знает какие – МСФО, РСБУ и так далее. Сопоставлять МСФО и РСБУ между собой нельзя. Еще стоит отметить задержки в публикации. Примерно у половины данные раз в пол года, плюс задержка месяца в три, т.е. чтобы узнать как начали 2015 год необходимо ожидать октябрь! Так что адский треш. Это вам не США или Япония. Там до 99% компаниям данные квартальные и выходят обычно не позже 40-45 дней (обычно 15-20 дней) после окончания финансового квартала (в России до 90-100 дней).

Но работаем с тем, что есть. Учитывая отчетный треш, квартальная разбивка невозможна, поэтому беру первое полугодие за последние 10 лет.

Выручка по крупнейшим публичным нефинансовым компаниям России составляет 15 трлн руб (из них нефтегаз 9.4 трлн) за первые 6 месяцев 2015 (в 2014 – 13.8 трлн, в 2013 – 11.2 трлн, в 2012 – 10.3 трлн). Резкий рост в 2014 связан с поглощением ТНК-BP со стороны Роснефти. Сырьевой сектор занимает не менее 78% от совокупной выручки (11.6 трлн из 15)
Выр-Россия
Collapse )
На Вишере

Что происходит с американскими корпорациями?

Тот же автор, про Америку

Оригинал взят у spydell
К сожалению, добиться адекватного анализа состояния корпоративного сектора в официальных СМИ (за исключением редких ресерчей) невозможно в силу несоответствия текущих корпоративных результатов и необходимости поддержания определенной «легенды» об устойчивости экономического роста, а неофициальные СМИ обычно этим не занимаются из-за отсутствия источников информаций и трудоемкости процесса агрегации данных. Поэтому представлю более подробные результаты деятельности американских корпораций.

За точку сравнения имеет смысл взять 2 квартал 2011, как момент отключения рыночных механизмом ценообразования активов и агрессивную пиар кампанию по зомбированию населения и инвесторов.

Итак, со 2 квартала 2015 относительно 2 квартала 2011 (за 4 полных года) квартальная выручка всех компаний (из моего топа 800 крупнейших нефинансовых компаний США) выросла на 5% в номинальном выражении в долларах (в деньгах + 114 млрд), а с исключением сырьевого сектора рост выручки на 14.7% (+269 млрд).
Распределение по секторам.
выр0
Второй столбец – выручка за 2 квартал 2015. Третий столбец – это разница между 2 кв. 2015 и 2 кв. 2011 в млрд.

Сейчас (2 кв. 2015 к 2 кв. 2011) из 800 компаний всего лишь 515 увеличили выручку (+395.1 млрд), а 265 компаний сократили (минус 281 млрд). Это и есть +5% роста или 114 млрд.

Для сравнения в период с 2004 по 2008 расклад был совершенно иной. Тогда за аналогичный период 730 компаний увеличили выручку (+832 млрд), а 70 сократили (минус 42 млрд). Всего + 790 млрд или +54% по всем. Тогда без сырьевого сектора было +42%

Вообще по статистике в годы устойчивого экономического роста является нормой чистое приращение выручки не менее 85% от компаний, показавший положительный результат, а в годы экономического бума коэффициент составляет 95%

В период 2004-2008 чистое приращение выручки составило 95% (790/832), что соответствуют определению «экономический бум», а в период 2011-2015 лишь 29% (114/395), что соответствует определению «стагнация».
Collapse )
На Вишере

Проблемы России не связаны с санкциями и коррупцией

Мовчан, статья в Форбс

В разгар рецессии в России вопрос «Кто виноватснова стал актуальным. Ни один из стандартного набора взаимоисключающих ответов, предлагаемых различными группами и «школами», — «либеральные реформы 1990-х», «США», «санкции», «коррупция», «силовики и чиновники» и далее по спискуне выглядит удовлетворительным.

Либералы уже лет 18 как не управляют страной, а их реформы в основном свернуты. Ни объем торговли с США (в лучшее время достигавший $40 млрд в год, 8% от оборота России с ЕС), ни направления экономической конкуренции (разве что экспорт вооружений, который в России в лучшее время составлял менее 1% ВВП) не позволяют говорить о влиянии США на российскую экономику.

Санкции не были замечены экономикойтемпы сокращения внешнего долга не изменились, как и товарооборот в реальном выражении.

Сложно (хотя и очень хочется) обвинять в нынешней рецессии даже коррупцию и чиновников. Россия является одной из самых коррумпированных стран мира. Однако до 2012 года эта проблема не слишком влияла на показатели ВВП и доходы населения. При этом наши партнеры по БРИКС испытывают те же проблемы с коррупцией, Китай и Индия, пожалуй, даже большие, тем не менее экономики Китая и Индии растут достаточными темпами.

Экономика России не находится в сколько-нибудь существенной зависимости ни от изменений в политике правительства и Центрального банка, ни от уровня свободы и демократии, ни от фамилии президента, ни от темпов роста экономик развитых стран. Есть один параметр, корреляция с которым прослеживается во всех областях российской экономики и финансов, — это цена на нефть на мировом рынке.

Курс рубля зависит исключительно от инфляции и цены на нефть. Темп прироста золотовалютных резервов грубо совпадает с темпом изменения цены на нефть. Между скоростью роста или падения ВВП и темпами изменения цен на нефть есть прямая пропорциональность. График доходов консолидированного бюджета фактически точно накладывается на график изменения цены на нефть на мировом рынке.

Ответ на вопрос «Кто виноватпрост: цена на нефть, упавшая в два раза за год. Или виноваты те, кто, управляя страной, не сделал ничего для искоренения тотальной зависимости всей экономики от одного волатильного параметра. Сегодня для поддержания российской экономики уже недостаточно просто высокой цены на нефтьнам требуется ее непрерывный рост, только при этом условии мы можем не сваливаться в стагнацию или даже рецессию.
Вопрос «Что делатьтоже имеет простой ответ. Достаточно посмотреть на нашего соседаПольшу.

Если условно измерять ВВП страны в баррелях нефти, то за 25 лет с 1991 года ВВП России (за вычетом реально произведенной нефти) сократился на 18% — с 19,5 млрд баррелей в год до 16 млрд. За тот же период ВВП Польши (лишенной притока нефтедолларов), измеренный в тех же баррелях нефти, вырос на 37% — с 4,3 млрд до 6 млрд. Надо сказать, что даже страны «нефтяного блока» типа Норвегии или Саудовской Аравии за 25 лет увеличили свой «ВВП в баррелях нефти», притом что Норвегия, например, в полтора раза сократила добычу. Россия и Венесуэладва негативных исключения из этого правила.
На Вишере

альфред Кох

Я даже не знаю... Бастрыкин несет бред, Глазьев сошел с ума, Сечин рынки рушит своей болтовней...

Какой-то губернатор дает команду убить журналиста, другой глава республики отправляет своих ментов убить политика...

Какой-то глава госкорпорации, пару месяцев назад публично признавшийся, что у него нет нормального учета казенных денег и чудом избежавший уголовного дела, после дикого скандала с посадкой его зама получает еще 1 млрд. долларов из бюджета...

Другого главу госкорпорации увольняют за полный развал работы и тут же задним числом придумывают ему биографию дипломата...

Титушки, присланные Едром, лезут драться к кандидатам от Парнаса: менты безмолвствуют, они активны только в высасывании из пальца дел против оппозиции...

И все это так топорно, грубо, большими белыми стежками по черному от грязи материалу: вообще уже стесняться некого! Раньше хоть Запада стеснялись, а теперь - гуляй рванина! Реально "Праздник непослушания"...

Есть в этом что-то нездоровое, недоразвитое, дебильное. Дикари имитирующие развитое общество. Как если бы умственно отсталый человек нацепил на себя какие-то кусочки фольги, стекляшки, веревочки и вообразил себя усыпанным брильянтами и золотом...

Дикий, невнятный карго-культ. И ведь они обижаются взаправду. Требуют объяснений, когда другие не хотят им подыгрывать, притворятся, что все это всерьез...

Но ведь это болезнь. Просто такое ощущение, что взрослые уехали и оставили в городе шпану. А она издевается над дедсадовцами... Дедсадовцы плачут, зеленые сопли пускают, а эти ржут и в носу ковыряются. Грязные, злые, нестриженые...

На Вишере

Колея и общественный договор

Как-то я написал маленький пост о том, что сейчас интеллектуалы в России занимаются только тем, что осмысливают "Проблему 86%" - как же получается, что подавляющее большинство населения поддерживают эту, вроде как, уже не на что не годящуюся, власть? И я продолжаю убеждаться в этом: да, это главный вопрос сегодня. Но как же глубоко зашли размышления!

Вот статья Александра Аузана, декна экономического факультета МГУ, тоже на эту тему, но с очень глубоким основанием:


Есть вещи, про которые люди думают днями, неделями, годами, а есть вещи, над которыми приходится думать десятилетиями, и все равно не очень получается найти решение. Две вещи, над которыми я думаю лет примерно двадцать: эффект колеи и общественный договор.

Царь и держава
Для меня все началось в конце 80-х — начале 90-х годов, когда горбачевская перестройка открыла доступ к замечательной философской литературе Серебряного века. Здесь можно назвать Георгия Плеханова, крупнейшего марксистского философа, Георгия Федотова, крупнейшего православного философа, и Николая Бердяева, который был марксистом, а потом одну из своих работ посвятил Карлу Марксу — в прошлом учителю, а ныне классовому врагу. Именно эти люди очень разных взглядов нащупали, с моей точки зрения, очень важную проблему. Один из них сказал необычайно образно: «С февраля по октябрь 1917 года перед восхищенным русским взглядом прошли парадом все возможные партии и идеи. И что же выбрал русский человек? То, что имел: царя и державу».
Эти люди заметили, что русская история повторяется. И когда в Смутное время погибает русская государственность, то оказывается, что восстановление этой государственности — заметим, первым и вторым ополчением, самоорганизованным населением — ведет к тому, что восстанавливаются крепостное право и самодержавие. Эти крепостное право и самодержавие, как призраки, преследуют русскую историю в течение многих веков. И реформаторы — такие, как Петр I или как большевики, — тоже восстанавливают самодержавие, усиливают крепостное право и используют его или, скажем, закрепление крестьян в колхозах как рычаг в своих преобразованиях.

Конечно, это предвидение, которое пытались объяснить двумя способами. Георгий Плеханов говорил о том, что дело в общественном строе, что крепостничество — это не то же самое, что феодальная зависимость, а самодержавие — не то же самое, что абсолютизм. Георгий Федотов считал, что в этой закольцованности русскую историю удерживают социокультурные качества человека — как он говорил, в большевиках 20—30-х годов можно увидеть московитский тип XVI века, восстановление тех же поведенческих установок. Но все это были только догадки. А можно ли здесь что-нибудь доказать?

Две траектории развития
Для этого давайте посмотрим на мировое развитие глазами статистики. Три точки — 1800 год, 1913-й и 2011-й. Валовой продукт на душу населения и ожидаемая продолжительность жизни. Первый радостный вывод при взгляде на статистику за два века — прогресс существует, и ожидаемая продолжительность жизни все-таки выросла практически в три раза. Но дальше начинаются очень странные выводы про мировое развитие. Например, в 1800 году разрыв между лидерами и аутсайдерами был в четыре раза, а в 2011-м — уже в сто раз. Лидеры куда-то убегают, аутсайдеры почему-то продолжают отставать. Причем, если мы посмотрим, может быть, это разные лидеры и аутсайдеры? Нет. Лидеры примерно одни и те же — это Западная Европа, Америка и чуть-чуть Восточной Азии. И постоянно отстающий синий африканский хвост. Что же такое?
Фактически статистика показывает, что существует проблема, которую доказал гениальный англо-американский ученый Ангус Мэдисон. В 1991 году он опубликовал свою главную работу. Почему-то никто за 200 лет существования статистики не догадался сделать простую операцию — все данные выписать на одну страницу. А как только он это сделал — так называемые таблицы Мэдисона, — экономисты ахнули. Потому что оказалось, что как существуют первая и вторая космические скорости, так существуют две траектории движения стран. На одной траектории находится примерно 25 стран, а на другой — остальные 175. Причем первые могут развиваться небыстро, как Германия — три-четыре процента в год, а многолетняя скорость огромная, — тогда как вторые могут прыгать и потом падать, как будто ударяясь о потолок. Значит, существуют какие-то силы гравитации, которые довольно трудно преодолеть.

Известны пять случаев преодоления этой силы гравитации за ХХ век: Япония, Южная Корея, Тайвань, Сингапур, Гонконг. Они перешли из второй траектории в первую. Больше случаев нет. Есть только стартующие модернизации, про которые сейчас нельзя сказать ничего определенного: ведь нужно не только выйти на эту траекторию, но еще и удержаться на ней, потому что скачки не позволяют нам определить, как это происходит. Может, прыгнул, а потом не удержался. Поэтому станет ли Малайзия, например, шестой страной, которая преодолела эту гравитацию и ушла на вторую космическую скорость, — это скорее всего не я вам, а вы кому-нибудь лет через 40—50 расскажете. Надо подождать. Две страны с надеждой — это Таиланд и Малайзия. Но похоже, что Таиланд не справляется. Может быть, будет Малайзия.
Значит, первая догадка русских философов Серебряного века состояла в том, что есть некая закольцованность, притяжение, которое все время тянет историю к одним и тем же основаниям. То ли институты, то ли культура. Второе уже не предположение, а факт: да, силы притяжения действуют, траектории две — первая и вторая космические скорости. Трем четвертям стран не хватает сил для того, чтобы уйти в высокий устойчивый рост, в хорошее институциональное устройство. Даже не трем четвертям — куда там, семи восьмым. И только 25 стран из 200 находятся на второй космической скорости, остальные — на первой, в том числе наша с вами страна. Конечно, это про нас история, про то, как мы прыгаем, почему-то ударяемся головой о потолок и потом падаем. Вот мы уже во главе мирового развития в конце 50-х — начале 60-х годов ХХ века. Космос наш! Мы первые в космосе! Но в конце ХХ века мы опять, мягко говоря, не первые. Почему?

Квертиномика, или системная ошибка
Давайте перейдем к гипотезам. Гипотеза номер один возникла из представления о том, как это происходит в развитии техники. Есть такое явление, которое именуется «квертиномика», или феномен «кверти». Если вы откроете клавиатуру вашего компьютера — латинскую раскладку, то в левом верхнем углу прочтете слово qwerty. Почему «кверти»? Когда в 60-е годы стали исследовать еще не компьютеры, конечно, но пишущие машинки, оказалось, что такое расположение букв неудобно. Но объяснение очень простое. В конце XIX века в Лондоне существовала фирма, которая производила пишущие машинки. И вот уже фирмы нет, пишущие машинки не производятся, а буквы почему-то поменять нельзя. Всё, они в ваших компьютерах, они во всех клавиатурах. И если бы только буквы. Мы же понимаем, что пусть российская железнодорожная колея, которая на 14,5 см шире, чем в остальном мире, правильная и оптимальная, но значит ли это, что весь мир поменяет железнодорожную колею? Нет, не значит. Оказывается, если мы пытаемся понять, откуда возникают силы притяжения, то в технике они возникают из ошибки, которая потом, однажды принятая, становится стандартом. Но ведь вероятность ошибиться высока, правда? Мы же не знаем, какое решение окажется правильным через 20 или через 50 лет. Ошибки бывали, бывают и будут случаться. Если вы ошибочное решение ввели в стандарт, оно будет сохраняться в мире веками. Это феномен «кверти».
А теперь вернемся к истории. Дуглас Норт, автор первой гипотезы, объясняющей, откуда возник этот феномен, который по-русски я называю эффектом колеи, а по-английски это называется path-dependence problem, исследовал интересный пример. В XVI веке Англия и Испания находились примерно на одинаковом уровне развития: по численности населения, по проблемам политическим — борьба королей и парламента, экономическим — преобразование хозяйства, возникновение вотчинных мануфактур, возникновение внешних империй. Через три века эти страны уже резко различны: Англия безо всяких оговорок — первая страна мира, центр империи, над которой никогда не заходит солнце; Испания — одна из самых отсталых стран Европы, при том что Испания получила больше денег из колоний, чем Англия. В чем причина?

Норт довольно быстро находит причину в случайном институте: в том, что налоги в Испании попали в руки короля, а в Англии — в руки парламента. В итоге британский инвестор был заинтересован в том, чтобы инвестировать, а испанский гранд разумно все тратил. Испанцы вели себя правильно, и англичане вели себя правильно, а результат через три века оказался очень разным. Случайное решение, и Испания давно его исправила, но в итоге до сих пор не может дотянуться до состояния стран, которые движутся на второй космической скорости.
Еще интереснее все стало, когда Норт начал сравнивать уже не Испанию и Англию, а их детей, то есть североамериканские и южноамериканские республики. При этом институты в южноамериканских республиках были не хуже, чем в североамериканских. Если брать конституцию, то даже лучше. Тут не было уже институциональной ошибки. Так в чем же дело? Культура. Неформальные институты, унаследованные от Испании, имели тормозящий эффект. Тут не только католицизм — тут и отношение церкви к государству, и представление о том, что хорошо, а что плохо, и отношение к развитию. Получается, гипотеза состоит вот в чем: институты, как и стандарты, могут возникать случайно и могут быть ошибочными, но они определяют, на какую дорогу вы попали, а культура удерживает в этой колее.
В своей знаменитой книге «Why Nations Fail» — по-русски называется «Почему одни нации богатеют, а другие беднеют» — Аджемоглу и Робинсон приводят более свежий пример: две Кореи. В ходе страшной гражданской войны 1949—1953 годов, когда погибло почти 5 млн человек, они избрали разные исходные институты. Сейчас по темным и светлым пятнам на космической съемке видно, как процветает Юг и как Северу средств хватает, видимо, только на создание вооружения. Похоже, что были институциональные различия, а теперь уже наступили и культурные. Если мы будем говорить про Западную и Восточную Германию, которые 40 лет жили с разными институтами, то они уже 25 живут с одинаковыми, в восточные земли инвестированы большие деньги, а социология показывает, что молодое поколение там — не прежнее, а именно молодое — исповедует другие ценности и поведенческие установки, нежели их собратья в западных землях. Культура — очень устойчивая штука. Институциональная ошибка, неверный выбор правил, а потом уже действуют правила неформальных институтов — культуры.

Три секрета успешного развития
Семь-восемь лет тому назад три крупных исследователя из разных областей — Дуглас Норт, экономист, получивший, кстати, Нобелевскую премию за создание теории институциональных изменений, Барри Вайнгаст, очень известный политолог, и Джон Уоллис, историк, — выпустили хулиганскую книгу под названием «Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества». В этой книге, мне кажется, они совершают переворот в социальном понимании того, что происходит с человеческой историей. Во-первых, смотрите: если 25 стран развиваются хорошо, а 175 стран развиваются плохо, почему мы все эти века считали, что правилом является развитие, а отсталость — исключением? Все наоборот. Отсталость — это правило, а развитие — исключение. Нам нужно объяснить, почему они развиваются, а не почему другие отстают. Парадоксально, но, по-моему, довольно убедительно. Во-вторых, если мы посмотрим, как переходили к развитию Англия, Франция и Соединенные Штаты Америки — а именно эти три страны исследовались в книге Норта, Уоллиса и Вайнгаста, — то это очень длинный переход. 50 лет чистого времени. Вообще переходы к развитию — сложная штука. Когда я теперь повторяю во многих своих докладах и выступлениях, что России нужно минимум 15 лет на серьезные реформы, честно сказать, я немножко преуменьшаю. Может быть, лет 20—25. Потому что это длинные переходы. При этом мы почему-то думали, что те, кто отстает, — это ранняя фаза развития тех, кто преуспевает. Это не так. Это два разных мира, два разных порядка. И эти порядки различаются тремя простыми правилами. Может быть, это главное открытие социальной мысли последнего десятилетия.
Итак, чем отличается одна траектория от другой? Во всех успешных странах элита создает законы для себя и распространяет на других. Этот процесс продолжается очень много веков. Как в Великобритании, начиная с Великой хартии вольностей, когда она относилась сначала к баронам, потом к богатым горожанам, а затем вообще ко всем. А как в неуспешных странах? Там элиты создают законы для других и исключения для себя. Так живет большинство стран. В успешных странах коммерческие, политические и некоммерческие организации переживают своих создателей. Они деперсонализированы. А в странах неуспешных они сделаны под персону. Вот можете вы себе представить Либерально-демократическую партию России без Владимира Вольфовича Жириновского? Даже Коммунистическую партию России без Геннадия Андреевича Зюганова? И самое важное, может быть, третье условие: элиты всегда контролируют инструменты насилия, но они могут делить их между собой, а могут контролировать коллективно.
Теперь я скажу самую странную вещь. Давайте подумаем об истории нашей страны. Было ли такое, чтобы в нашей стране элиты совместно осуществляли контроль над инструментами насилия? Да. После смерти Сталина Политбюро ЦК КПСС ввело коллективный контроль над инструментами насилия. Это правда. Великий Жуков был устранен с поста министра обороны, потому что не может один человек контролировать вооруженные силы великой державы, это недопустимо. И этот принцип продержался 40 лет, до распада СССР. Теперь: бывало ли такое, что коммерческие, политические, некоммерческие организации переживали своих создателей? Конечно. В том же Советском Союзе. Товарищ Ленин умер, партия жива. Товарищ Сталин умер, партия жива. Или ВЛКСМ — там так часто в ходе репрессий менялись руководители, что вообще было трудно запомнить, кто руководил, а организации жили.
Значит, два признака было. Чего не было? А вот это попытались создать во времена перестройки. Горбачев попробовал создать ситуацию, когда элиты принимают законы для себя, распространяя их на других. Прекрасный анекдот горбачевской поры, когда секретарь горкома вызывает начальника милиции и говорит: «Значит, так: либо у нас завтра в городе будет правовое государство, либо я тебя, мерзавца, в кутузке сгною». Такая постановка вопроса на самом деле была совсем не смешной и очень даже серьезной. Мы видим, что наша страна была близко по результатам в 60-е годы к лидерам мирового прогресса. Но вот эти условия не были соблюдены до конца, а сейчас мы, конечно, откатились.
Что у нас получается на промежуточном финише? Эффект колеи есть. Он был замечен философами, доказан статистиками, и мы — теоретики и, прежде всего, институциональные экономисты — пришли к тому, что скорее всего он возникает в результате случайного институционального выбора и закрепляется культурой, то есть структурой неформальных институтов. Это и создает проблему модернизации, то есть перехода к состоянию успешного экономического развития. Есть ограничивающие условия социальных порядков — это некоторые договоренности о том, как нужно контролировать инструменты насилия, как делать законы и как устраивать преемственность в управлении, то есть конвенции по поводу общественных благ. И успешные, и неуспешные траектории различаются именно тем, как устроены конвенции. Отсюда предположение: может быть, общественный договор, социальный контракт — это и есть тот замок, который удерживает развитие на той или другой траектории, создает эффект колеи или выпускает из нее?
Как работает общественный договор
Тогда давайте разбираться с тем, что такое общественный договор. Знаете, в течение последних 20 лет, когда я начинал говорить об эффекте колеи, мне все говорили: «Во-во-во, это правильно». А как только я начинал говорить об общественном договоре, мне говорили: «Знаете, профессор, тут вы что-то не то говорите». А для меня это одна и та же тема — проблема удержания страны в колее и механизмов как замка, так и выхода из этой колеи. Поэтому социальный контракт — вообще довольно сложная штука. Он имеет явные эксплицитные институты в виде конституций, которые, между прочим, принимаются именно как договор, то есть люди голосуют за конституцию, они ее принимают. С другой стороны, каждый политический цикл нередко меняет ценностные установки, массовое поведение, так называемый посттрадиционный контракт, представление о том, что хорошо, а что плохо, что нужно нам делать, на что нужно тратить деньги, а на что не нужно. Поэтому мы по существу имеем вот такую сложную конструкцию.
Что еще мы знаем про социальный контракт? Вообще мы можем исследовать по крайней мере два его типа, которые были выделены еще Гоббсом и Локком: вертикальный и горизонтальный. Как экономисты, мы довольно хорошо понимаем, как они перезаключаются: некоторые — символическим путем, например, через телевизор, некоторые — политическим путем, через выборы. А главное, что, анализируя налоговую ставку, последовательность ее образования, мы можем сказать: что бы там в конституциях ни было написано, вот это — авторитарное государство, а это — нет. Потому что горизонтальные и вертикальные социальные контракты — не что иное, как суть авторитарного или неавторитарного государства. Для чего налог-то берется? Для того, чтобы обеспечить доход правителей, или для того, чтобы покрыть издержки на общественные блага — образование, здравоохранение, пенсионное обеспечение и так далее? Но на самом деле мы, конечно, имеем даже еще более сложную систему.
Социальный контракт — это не только формальные правила, но еще и неформальные — культура. Причем в рамках близких политических устройств. Давайте посмотрим на систему перераспределения в Европе и США. Доля государственных расходов в валовом продукте в США — 30%, в континентальной Европе — 45%, в полтора раза больше, доля трансфертов в валовом продукте в США — 11%, в континентальной Европе — 18%. Это данные из статьи Алесины и Глезера. И цифры не могут быть объяснены неравенством до перераспределения — это все развитые государства. Но отношение к ценностям… «Считаете ли вы, что причиной бедности является лень?» «Да», — говорят 60% американцев и только 26% континентальных европейцев. Заметьте, что экономисты пишут о таком явлении, как ловушка бедности, но американское общественное сознание его не признает. «Считаете ли вы, что бедные заперты в ловушке нищеты?» В Америке так считают 29%, а в континентальной Европе — 60%, то есть большинство американцев не считает. Какая ловушка нищеты? Работать надо. «Считаете ли вы, что доход определяется удачей?» Вот европейцы говорят — да, такое бывает довольно часто. Американцы говорят — нет, это заслуги человека. Поэтому мы имеем разные ценностные системы, наложенные на системы формальных правил. Значит ли это, что у нас разные типы социального контракта? Конечно.
Если мы будем смотреть шире, то теоретически общественные блага можно произвести тремя способами. Либо люди должны договориться и сделать это вместе, либо государство должно собрать налоги принуждением и оплатить эти блага, либо найдутся какие-то частные инвесторы, спонсоры и так далее, которые скажут: нужно, чтобы эти книжки были в школах, мы оплатим. Одна и та же проблема может решаться тремя способами. Общественный договор в принципе про то, какие общественные блага государство должно или не должно производить и на каких условиях, потому что это обмен ожиданиями между населением и властью. Так от чего зависит выбор способа производства общественных благ?
Оказывается, что это зависит от ценностей и поведенческих установок, которые разделяются обществом. Например, если очень высокие транзакционные издержки спецификации прав собственности, закрепления их, удержания и защиты, то у вас вряд ли будет хорошо работать частное финансирование. Если у вас транзакционные издержки принуждения высокие, то вам лучше все делать коллективной самоорганизацией. А если у вас тяжело создавать организации и закон их, мягко говоря, не приветствует, то у вас вряд ли будет много благотворительных организаций, волонтерских движений и так далее, производящих общественное благо. В итоге у нас треугольник: как бизнес, общество и власть по-разному соотносятся, доминируют и подчиняются в зависимости от того, какие ценности и какие издержки реализации.
В англосаксонских обществах — Англии и США — доминирует бизнес, здесь в основном частные способы финансирования общественных благ, а общество и власть имеют несколько подчиненное значение. В континентальной Европе не так. Во Франции и Германии бизнес и власть находятся в определенном равновесии, там более интегрированные структуры, с большей степенью регулирования. Почему? Другие издержки защиты прав собственности и другие традиционные издержки осуществления принуждения. А вот самые способные страны — это, на самом деле, Австралия и Новая Зеландия. Там общество играет огромную роль, как и в Канаде, между прочим. Все методики контроля над государством — например, оценки регулирующего воздействия — приходят оттуда, потому что там самые низкие издержки коллективных действий и там это приветствуется ценностями и соответствующим устройством законодательства. А в скандинавских странах бизнес лавирует между обществом и властью — социал-демократическая система.

Социальный контракт по-русски
В России доминирующий угол в отношениях — власть, потому что в стране низкие издержки осуществления принуждения, высокие издержки защиты прав собственности и высокие издержки коллективных действий. Все это совершенно не случайные вещи, потому что у нас в стране в социокультурных установках — большая дистанция власти. Это не навсегда, но это длинные процессы. И у нас так называемые бондинговые социальные капиталы, то есть люди доверяют своим против чужих. В этих условиях мы имеем то, что имеем: доминирование власти.
Давайте быстренько пробежим по исторической цепочке последних 25 лет. Конституция 1993 года — это договор, пакт элит, который предположил, что мы — либеральное социальное государство с разделением властей и федерализмом. В реальности вышло несколько по-другому — и вот тут уже начали работать культурные факторы, а не то, что написано в конституции, не высшие требования закона. У нас так и не были введены открытые налоги — они, в основном, косвенные. Несколько лет назад мы посчитали: российский гражданин платит налог в 48% своего дохода. Но только он этого не знает. В лучшем случае он полагает, что платит 13% подоходного налога, а там же еще акцизы на табак и алкоголь, импортные пошлины на автомобили, налог на добавленную стоимость, социальный налог, который на самом деле есть, конечно, налог на рабочее место этого человека. То есть платим мы столько же, сколько и европейцы. Считается, что мы платим меньше, чем американцы, хотя американцы платят налоги меньше европейцев. Отсюда картина мира, которая влияет на политическое устройство.
Если люди считают, что все в государстве происходит не за их счет, а за чей-то — например, за счет минеральных ресурсов и ренты, если люди не понимают, что они сами платят за это, тогда что получается? Как выглядит политическая борьба? Первым делом на политическом рынке появляется популист, который говорит: я дам вам все. Люди не спрашивают его, кто будет за это платить. Политические товары бесценны. Общественные услуги финансирует неизвестно кто. Возникает угроза популистского переворота. В 1993 году появляются крупные денежные группировки. Власть говорит: так, сейчас самая богатая группировка купит парламент, сформирует правительство, изберет президента, захватит власть в стране, мы начинаем корректировать избирательную систему и немножко платить избирателям. Это все наша история 90-х годов.
Поэтому от пунктов, которые были связаны с утверждением либеральной ценности социального государства, разделения властей, федерализма, из-за некоторых особенностей, связанных с налогами, с тем, что медианный избиратель не может заплатить за общественные блага, и с тем, что в культуре у него большая дистанция власти и он считает, что власть не его, она сама что-то там сделает, — мы прошли цепочки сворачивания всего: вплоть до нивелирования разделения властей, федерализма, демократии и снижения качества институциональной среды.
Великая держава в обмен на лояльность
Как все это выглядело в последние 15 лет? Был ли социальный контракт? Конечно. С 2003 года он выглядит примерно так: когда стало ясно, что у власти снова есть большие нефтяные доходы, большие реформы стали сворачиваться. А ведь период 2000—2003 годов был очень успешным в плане реформ, очень результативным. Но потом реформы были свернуты. Дело не только в ЮКОСе — дело в том, что желание страны уйти в молодом возрасте на пенсию (а 1000 лет — не возраст для страны, китайцев спросите) сошлось с намерениями власти. Фактически власть и население сговорились на формуле: стабильность в обмен на лояльность. Люди получают рост доходов — 8—9% годового роста реальных доходов с 2002 по 2008 год. Это много! Власть не вмешивается в их дела, они не лезут в дела государства — и эта формула работала до кризиса 2008—2009 годов.
Потом денег, которые могли бы обеспечить стабильность, не стало, и был выбран другой вариант: а давайте дадим деньги бюджетникам и пенсионерам, решила власть. Это было политически гениальное решение 2008—2009 годов, но экономически — катастрофическое. Потому что да, подняли пенсии, дали деньги бюджетникам, но экономика страны оказалась не в состоянии нести такой груз, как социальное государство, оказалась неэффективна. Социальное государство — это роскошь, которую может себе позволить Германия, может быть, Франция, если хорошо подумает. А российская экономика не может нести такой груз. Но через кризис 2011—2012 годов, через Болотную этот социальный контракт, то есть социальные обязательства бюджета в обмен на лояльность, позволил власти в итоге получить поддержку большинства. Так мы вышли в 2014 год.

Я опускаю теоретические тонкости и обращаю внимание на то, что с 2014 года мы живем в совсем другой системе социального контракта. Стабильность и социальные гарантии в обмен на лояльность — ничего этого больше нет. Почему? Дефицитные региональные бюджеты, тающая пенсионная система. Что делать, когда невозможно удержать экономическую динамику? Произошла компенсация замедления развития расширением пространства главного субъекта федерации — Крым и Севастополь, Арктика как часть российской территории, уничтожение границы с Абхазией. И все это на фоне стагнации, переходящей в рецессию, и очень слабой инновационной динамики. У нас падает размер инвестиций, мы находимся в инвестиционном кризисе, но если мы посмотрим на социальные показатели, то они нам сообщат поразительные известия. Индекс поддержки власти не падает, несмотря на то что уже на 10% упали доходы населения. Мы вошли в новую, хорошо забытую старую модель социального контракта, когда в качестве ценности предлагается не стабильность, а принадлежность к великой державе.
В этих условиях человек идет на самоограничение ради принятия такой ценности. И, в принципе, такое уже дважды встречалось в российской истории. Так строился контракт при Петре I. Была определенная идеология модернизации: служба Российскому государству. При этом население при Петре уменьшилось на 20%. И второй раз такое было, когда шла большевистская и сталинская модернизация. Тогда в 1930-е годы прекратили проводить перепись населения, потому что началась убыль. Опять рывок в великую державу съедал население страны. Хочу вас успокоить: сейчас такого не будет. Мы имеем вариант-лайт. Потому что нет крепостничества, нет крепостнической зависимости всего населения — ну, есть немножко гастарбайтеров без паспортов, которые живут в очень похожей системе, например, 1 млн человек. Но не 100 млн. Нет такой абсолютной монархии, которая обладала бы силой принуждения, способной закрыть границы и выстроить аппараты, давящие население. Это дорогостоящая история. Большевикам пришлось потратить почти десять лет после Гражданской войны, чтобы выстроить аппараты, удерживающие население.

Как выйти из колеи
В принципе, можно предсказать, что произойдет. Никто не будет передвигать население большими массами на Дальний Восток или Крайний Север. Идеология будет заимствоваться не из Восточной Европы, а из Восточной Азии. Мы вот никак не можем выбрать: то ли у Пекина чему-нибудь поучиться, то ли у Южной Кореи. Надо решить. Инновационная политика будет форсироваться и уже форсируется, но, естественно, в оборонно-промышленном комплексе. Несколько лет возможно усиление такой динамики — государственные инвестиции в экономику и так далее, но не думаю, что будет выход на 5%, как планируется в 2018 году, возможно, на 2—3%, а потом появится новое окно возможностей. Исследуя социальные контракты, мы каждый раз видим, какие ограничения возникают вот в этой самой колее, куда она тащит страну и где в этой колее могут возникнуть окна для выхода из ситуации.
К чему мы фактически пришли? Что в колее удерживает некоторая связка формальных и неформальных институтов, мы понимаем. Но теперь мы можем конкретно посмотреть, какие ценностные установки, какие варианты социального контракта, какое сочетание формальных и неформальных правил будут образовывать вот эту самую колейность. Мы ведь посмотрели, как это 25 лет происходит, мы можем описать эти процессы. Мы видим, какие здесь движители, какие здесь триггеры, и должны сделать совершенно неожиданные выводы, что дело не только в экономике и налогах, но и в ценностях. Потому что вот эти вещи держат. Налоги как осознание человеком его отношений с государством и того, чего оно от него хочет. Про пенсии, про бесплатное образование, здравоохранение и так далее. И ценности в том смысле, на что вы готовы обменять вашу собственную активность или пассивность, например, лояльность и готовность отказаться от тех или иных демократических институтов. На что именно: на личное благосостояние, или на социальные гарантии, или на статус великой державы. Это реальный обмен. Именно поэтому мы не видим социальных протестов в условиях падающего экономического благосостояния населения.
Так чем же тогда надо заниматься для того, чтобы мы в следующих окнах, когда можно будет выруливать из колеи, смогли это сделать? Ну, если мы сказали, что это ценности и налоги, то примерно понятно. Налоги должны проходить через головы населения. Люди должны понимать, что они платят, налоги должны быть не только прямыми — они должны быть элективными, то есть человек должен иметь возможность кусок своего налога направить на определенную цель. Такие налоги работают в современном мире: в Испании и Италии это социальный налог, который вы можете заплатить правительству, а можете — церкви. В Исландии это налог на религию или науку — человек выбирает, отдать налог университету или религиозной конфессии.
А второй канал воздействия — мы ведь знаем, где происходит образование ценностей, потому что есть гипотеза Инглхарта, что ценности возникают у людей в возрасте ранней взрослости — 18—25 лет. Вы думаете, почему я вместо того, чтобы поехать сейчас на совещание к одному из министров, приехал читать лекцию? Потому что от совещания у этого министра не зависит то, как будет жить страна через 15 лет. А от того, к чему мы с вами придем, зависит. Потому что университеты производят не только человеческий капитал — знания, навыки и умения, которые вы как частное благо будете продавать. Производят не только набор специальностей, от чего зависит конкурентоспособность нации, социально значимое благо. Университеты производят общественное благо, культуру нации, набор ценностей, поведенческих установок, в результате которых одни социальные контракты размываются и уходят, а другие — формируются. И страна либо получает выходы в новое пространство, либо теряет даже старые возможности экономического и социального развития.


отсюда