gregbar (gregbar) wrote,
gregbar
gregbar

Categories:

Немножко из Мовчана


Интересно! И правильно!






Могу предположить, что роль Кудрина в другом — он потребовался Кремлю, чтобы авторитетно оппонировать интересам силового сектора, внеэкономической части правительства, которые хотят увеличивать свои затраты.


Основной же экономической стратегией Путина, как я понимаю, является сбалансированная, сдержанная монетарная политика, рассчитанная на долгосрочную экономическую стагнацию и политическую стабильность. Он абсолютно не хочет, чтобы экономика потеряла устойчивость. Невозможно в нынешней ситуации потакать ни заоблачным желаниям силовиков, ни стремлениям апологетов бюрократической системы управления к тотальной монополизации и раздаче денег, ни атакам лоббистов, которые пытаются вытащить крупные кредиты, чтобы их потратить на себя. Кудрин уже доказал, что умеет всему этому успешно противостоять. Но, повторюсь, к реформам это не имеет никакого отношения.

— А вообще, есть ли объективная необходимость в разработке подобных стратегий?

— Стратегии необходимы тогда, когда на них есть спрос и есть бенефициары, готовые их реализовывать. В России на сегодняшний день таких бенефициаров нет. Реформы достаточно опасны для власти. С ними можно просто не справиться, потерять управление и в итоге — стабильность, расколоть элиты, вызвать протесты населения. Но даже если реформы пройдут успешно, в результате образуется многополярный экономический мир, в котором выборы, партии и прочее могут быть профинансированы далеко не только властью.

Надо также помнить, что бюрократия в широком смысле, современная большая российская элита, которая кормится за счет страны и своего уникального места в ней, абсолютно не заинтересована в реформах, поскольку они так или иначе устраняют тот коррупционно-административный аппарат, который сегодня приносит этой элите доходы. Ее сопротивление реформам может перевесить и желания президента и правительства, и желания населения.

— То есть о социально-экономических реформах в обозримом будущем можно забыть?

— Допустим, лет через десять наша экономика упадет так, что все осознают необходимость реформ. Но где мы возьмем ресурсы на этот долгий и масштабный процесс? По большому счету, нужно опять обращаться к внешнему миру, поскольку внутри страны не только денег недостаточно — у нас нет технологических ресурсов, нет инженерно-технической и научной школ, нет менеджерских кадров, которые позволили бы менять экономику. А у внешних партнеров России сегодня нет никаких мотивов увеличивать российскую конкурентоспособность. Если бы Россия стремилась стать членом ЕС, например, то у экономики Евросоюза была бы мотивация наращивать российскую конкурентоспособность.



Но сегодня мы очень боимся зависимости от внешних сил, и этот страх присутствует в обществе, а не только во власти.


Хотя в то же время Россия беспрецедентно зависит от простых решений западных стран — покупать или нет у нас углеводороды, продавать или нет нам самолеты, промышленную электронику, сохранять или нет нас в мировой финансовой системе. А на уровне экономически независимого «суверенного» государства у России просто нет базы, на которой можно выступать более конкурентоспособной страной, чем, скажем, Китай или Мексика. Чтобы куда-то продвинуться, нам нужны еще очень серьезные изменения в ментальности, нам нужно брать курс на бесстрашное присоединение к развитому миру. И только тогда мы сможем занять свое объективное место в международном распределении труда.

— В публичном пространстве наиболее ожесточенно спорят два экспертных подхода — условно говоря, глазьевский и кудринский. Первый связывает грядущий экономический рост с массовой эмиссией рублей, регулированием валютного курса и изгнанием спекулянтов с биржи. Второй — с продолжением курса на максимальную либерализацию, восстановление финансового сотрудничества со всем миром. У какого из этих двух подходов больше шансов на реализацию?

— Глазьевский подход испробован в нескольких странах, например, в Зимбабве, Венесуэле. Везде он давал одни и те же плачевные результаты, и Россия едва ли станет исключением. Судя по всему, это прекрасно понимает и власть, которая использует маргинальные теории и их носителей, вероятно, для того, чтобы на их фоне выглядеть взвешенной и «центристской». Кудринский подход всем понятен, и, хотя о деталях можно спорить, глобально его рецепты с большой вероятностью дали бы стране шанс вырваться из стагнации. Но, повторюсь, в обществе нет запроса на реформы. Поэтому ни тот, ни другой подход не имеют шансов на реализацию, а Россия, как обычно, пойдет «срединным» путем.

— И что это за путь?

— Власть не решится на либеральные реформы, но будет при этом сохранять разумную монетарную политику. И это выльется либо в стагнацию, либо в легкую рецессию, которые растянутся надолго. Благо у страны есть огромный запас прочности: у нас все еще большие международные резервы (около 395 млрд долларов), у нас годовой ВВП в пересчете на человека — все-таки 8,5 тысячи долларов, а не 2 тысячи как у некоторых наших соседей. И терять по одному-два процента ВВП в год мы можем себе позволить еще очень долго. Точно так же мы можем постепенно сокращать оборонный бюджет, бюджеты мегапроектов, бюрократические издержки. Можем даже налоги поднимать. Конечно, все это будет делаться постепенно, по мере исчерпания ресурсов. Когда Путин говорит о стабильности как о приоритете, думаю, он не лукавит. Просто, как мне кажется, у него есть своя логика, по которой стабильность и рецессия намного лучше нестабильного роста. И он так и действует — прагматически, четко, без крайностей.


Отсюда

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments